anuskin (anuskin) wrote,
anuskin
anuskin

Categories:

Технология оперских пыток



Необходимость пыток

Кто бесстрашен и могуч – не идет на работу в угрозыск, во всяком случае, в нашем РОВД я таких не видел. Бесстрашные и могучие идут в спортсмены, каскадеры, киллеры, телохранители, разведчики, наконец… А в угро трудятся самые обыкновенные люди с привычным набором слабостей и недостатков, один из которых – трусость.

Криминалитет в целом – это скопище злых, жестоких и опасных людей.
В общении с ними мы испытываем такой же страх, как и каждый мирный обыватель. Но у обывателя есть возможность общаться с преступниками как можно реже, а у нас такой возможности нет. В регулярном общении с бандитами – наша работа, Государство швыряет нас на борьбу с ними, не обеспечив должным образом законодательно, материально и морально, мы чувствуем себя под постоянным прицелом, но – работаем, вынуждены работать...
И чтобы преодолеть свой ужас и выполнить поставленные перед нами задачи, стремимся внушить ответный ужас своим противникам. Пусть знают, что мы – еще более злы, жестоки и опасны, чем они! Некоторых из них это напугает и заставит отказаться от преступных умыслов, другие станут осмотрительнее и не пойдут на какие-либо чрезмерные жестокости, памятуя про ответные меры, а третьи... Те, решившись буквально на все, хоть на мента руку не подымут, зная: мы не простим, и кара будет ужасной!
Истязать и мучить (физически и морально) допрашиваемых категорически запрещено всеми законами и инструкциями. Чуть ли не на каждом совещании-заседании начальство неутомимо напоминает: «Чтобы бить кого-то – это ни-ни!», но тут же, буквально через запятую, орет надсадно: «Почему раскрываемость преступлений в текущем месяце снизилась?! Объективные причины? Мне не нужны оправдания, мне нужен только результат – и чтобы результат был, ясно?!.»
Разумеется, истязать и мучить попавшего в наши дружеские объятия гражданина мы можем безнаказанно лишь при соблюдении некоторых, нигде не зафиксированных, но четко осознаваемых всеми требований.
Первое: не проси и не жди санкций на изуверства от вожаков стаи, то бишь от хитромудрых отцов командиров, ни один находящийся в здравом уме начальник никогда не скажет мне: «Избить такого-то!», ни Боже мой! Нет, мне лишь настойчиво порекомендуют получить признания от гражданина такого-то в такие-то (обычно – очень сжатые) сроки, а как я их получу – это мои проблемы... Если смогу вежливо и культурно убедить допрашиваемого, что нет у него иного выхода, как дать чистосердечные (то есть нужные мне) показания – хорошо, в руках опытного и грамотного опера огромный массив собранных улик и доказательств в соединении с глубинным пониманием человеческой психологии и умением использовать в требуемую сторону ее особенности – само по себе грозное оружие, способное пробить и многоэшелонированную оборону... Да только откуда взяться у меня такой опытности, грамотности и осмотрительности, если в предыдущие годы все мало-мальски квалифицированные кадры из милиции разбежались ввиду маленькой зарплаты и задвинутости органов внутренних дел государством и обществом себе в задницу. Так у кого прикажете учиться мне, волей судьбы и случая пришедшего на освободившееся место? Только на собственных ошибках и просчетах учиться и приходится, а пока не научился – будь уж так любезен, подменяй опытность жестокостью, знания – беспощадностью, интуицию – свирепой напористостью, авторитет классного профессионала – репутацией садиста-зверюги, о котором бандиты (пусть и с некоторым преувеличением) всполошенно шушукаются: «У Петьки на допросе молчать нельзя, он же, сучара, запросто и до смерти заколотит!»
Второе – жестокость применяемых опером мер должна соответствовать тяжести расследуемых преступлений и оправдываться ею, а также оправдываться полученными в оконцовке результатами. А если ты готов, скажем, битых три часа месить руками и ногами какого-нибудь небрито-ободранного бомжа – синяка – лишь для того, чтоб он сознался в похищении палки копченой колбасы у базарной торговки, то не опер ты, а дурак.
Лично мне не нравится избивать и мучить находящихся в моей власти беззащитных людей.
И абсолютному большинству оперов – поверьте мне на слово! – тоже это не доставляет ни малейшего удовольствия… Разумеется, есть среди нас определенный процент людей с патологической психикой, им нравится терзать и пытать, вид чужих страданий их возбуждает, от этого они впадают в своеобразный кайф и чуть ли не балдеют над каждым уродуемым ими телом... Но удельный вес врожденных садистов в милиции ничуть не выше, чем, скажем, в спорте, в журналистике, в той же педагогике.
И все остальные мои товарищи смотрят на причиняемую нами вынужденно «клиентам» физическую боль и моральные мучения лишь как на один из необходимых инструментов воздействия на них в интересах правосудия.
Кто-то скажет: «Какое же оно ПРАВОсудие при таких неПРАВОвых инструментах?!» Но других у нас просто нет, уж не взыщите…
Я – крошечный винтик в огромном державном механизме. Не нравится вам этот винтик, да и весь механизм в целом – отлично, сломайте его и создайте другой. Но совсем без государства, каким злобным и несовершенным оно б ни было, нельзя, иначе – хаос и анархия. И пока прежний государственный механизм не сломан и продолжает функционировать, я, его составная часть, должен исправно осуществлять свои функции.



Технология пыток

Итак, на одном из этапов работы опер приходит к выводу, что без применения мер физического воздействия к допрашиваемому не обойтись.
Каких-то общих правил и рекомендаций тут нет. Каждая ситуация и каждый человек должны глубинно чувствоваться. Надо четко понимать, когда пытать арестанта можно, нужно и полезно, а когда – нельзя, бессмысленно и даже вредно для дела…
Эффективен этот метод лишь тогда, когда «клиент» слабоволен и морально нестоек, а опер уверен не только в том, что тот действительно «при делах», но и что существуют некие вещественные доказательства его вины, которые тот сам должен рассказать и объяснить. Ну а поскольку добровольно садиться в тюрягу (как ни странно!) никто особо не желает, то «клиента» надо убедить... Внушить ему... Сломить его глупое и никому не нужное упрямство... Я понятно излагаю?
В технологии пыток ментовская фантазия ничего нового не придумала. Да и зачем, если старое и многократно проверенное жизнью себя вполне оправдывает... Перечислю кое-что из общеизвестного.
Парашют – поднимают за руки-ноги и плашмя кидают на пол. Следов на теле – ни малейших, а ощущения – как у отбивной котлеты.
Слоник – классика жанра, любимая тема страшилок для журналистов: надевают на голову допрашиваемому противогаз и на пару минут зажимают трубку, – у того, задыхающегося, глаза лезут на лоб, когда до полного отруба остается всего ничего, отпускают трубку, дают отдышаться – и по новой... Недостаток метода: кто сердцем слаб – может задохнуться, слишком трудно контролировать течение процесса и вовремя останавливаться, не перейдя критическую точку… (Учтите: в пытках мы ж все-таки не асы, – практики маловато и не на ком ежедневными тренировками оттачивать мастерство.)
Марьванна, она же Попугай, – сковывают руки наручниками, просовывают голову между колен и сковывают ноги наручниками, образовавшееся таким образом своеобразное «колесо» вешают на палку, положенную на два стола или стула, и начинают крутить его, поколачивая...
Ну и – просто побои, без прибамбасов. Бьют в пах и по почкам, в солнечное сплетение и под ребро, шмалят резиновой палкой по суставам и по пяткам… Пятки – идеальное место для ударов, ибо на них практически не остается следов. В то же время место это чувствительное – сюда сходятся нервные окончания многих внутренних органов.
Еще можно подвесить на дыбу, на какой-нибудь торчащий из стены крюк, за скованные наручниками за спиною руки. И – бить дубинкой или стальным прутом по туловищу...
К старикам, женщинам, малолеткам и просто ослабленным применяются более гуманные, но тоже действенные методы. Скажем – зажать ему между двух пальцев карандаш или ручку и крепко стиснуть – это больно, можете сами убедиться! Или шарахнуть по голове увесистой книжкой – башка гудит как колокол, в глазах качается, но внешне – никаких следов.
Женщину, если у нее объемный бюст, толстой книжкой можно болезненно шмякнуть по груди. Маленькие груди можно осторожно прижигать окурком или сжимать соски пассатижами.
...Завожусь ли я от битья? Ни капельки. Всего лишь исполняю свои производственные обязанности – спокойно, настойчиво и методично.
Равнодушие – полнейшее. Пока бью – думаю о погоде на завтра или же о том, что подарить жене на 8-е марта. Нет для меня никакого наслаждения в издевательстве над слабейшим и совсем неинтересно показывать свою силу и возможности на заранее обреченном. Но если моему натиску упорно сопротивляются, появляется чисто спортивный интерес это сопротивление сломить: «Ну-ка, смогу ли переупрямить этого козла?! И когда, на какой минуте вместо занудного 'Не я это!' он с болью выкрикнет: 'Да, да, я это сделал!..'»
Я бью, зная, что во власти избиваемого – остановить меня в любую секунду, пусть только признает очевидное, подтвердит мои догадки и под всем подпишется в протоколе. И никогда не бью тех, в чьей виновности не убежден, это – принципиально. Если лично мне надо – тогда да, тогда, чтобы заставить человека плясать под мою дудку, я ему и безвинно врежу, но ради интересов подлючего государства терзать невиновного?! Не дождетесь!
И еще: мы – не мясники. Не стоит слишком уж усердствовать. Гениталии дверью защемлять – не по мне, такое ничем не оправданно, это – внутренняя испорченность. Есть предел всему, в том числе – и целесообразности…
В соседнем райотделе было такое: ребята проститутку «кололи» на предмет квартирных краж с использованием клофелина. Она, ясен перец, колоться не хотела, держалась стойко, как Гагарин в космосе, так они то ли сгоряча, то ли по пьяни, то ли хохмы ради – изнасиловали ее резиновой дубинкой во влагалище. Елозят дубинкой в манде и с гоготом требуют: «Признавайся, шалава!» Тут, конечно – перебор... ненужная самодеятельность... Вряд ли те хлопцы в угрозыске приживутся. Во всяком случае, я чувствую и осознаю: так, как я – можно, разумно и правильно, хоть и противно, а как они – это ж окончательно можно оскотиниться!
Боль в умелых руках – действенное оружие, но не со всеми и не всегда.
Матерого, неоднократно в прошлом битого на допросах и потому уж привычного к боли рецидивиста колотить бессмысленно. Он не из слабаков – лишь застонет под ударами, покричит, вытерпит… Раньше выдерживал подобное – так чего ж теперь ломаться?
Такого тоже можно отпрессовать. Опыт 30-х годов свидетельствует, что при правильной организации пыточного искусства любого можно довести до кондиций, до полнейшей готовности всемерно помогать следствию, рассказывать все, что знаешь, и подписывать то, что тебе на подпись подсунут... Смогли бы и мы, тряхнув стариной, выколотить «сознанку» из самого заматеревшего душегуба, но для этого пытать его должен не один затюканный прочими многочисленнейшими обязанностями опер-пахарь, а целая бригада из 5–10 периодически сменяющих друг друга сотрудников. И не трое положенных до предъявления обвинения или освобождения суток, а месяц или даже больше. И чтобы знал он, стервец, что если и не сознается, то все равно живым отсюда уж не выйдет, только мучиться дольше придется, да еще в отместку и жену с детьми расстреляют…
Ну и главное: допрашивающий должен быть уверен в своей правоте и безнаказанности. Он – лишь исполнитель приказов. Совершаемое им – государством разрешено и обществом одобрено (хотя бы внешне, напоказ, под давлением властей)…
А то нынче пытаешь преступников, причем не ради себя, в гробу ты его видел – премиальных тебе за него не кинут и орден на грудь не навесят, – нет, ради людей стараешься, чтоб меньше мрази по нашим улицам бродило. И тут же из кожи лезешь, чтобы не наследить ненароком, не оставить на избитом пригодные для снятия побоев следы, не попасться на горячем, одним словом.
Система сразу же от тебя отречется, попадись ты... Всем плевать, что ради державы ты зверствовал. Державе надобно было, чтобы – аккуратно, не попадаясь, а ты – засветился!



Смерть под пытками

Самое вонючее – когда во время допроса «клиент» от нечеловеческой боли вдруг возьмет да и загнется. Приведенный (или приглашенный) на беседу к оперуполномоченному и внезапно скончавшийся во время разговора гражданин – всегда смотрится паршиво.
Родичи почившего сразу же бьют во все колокола, прокуратура морщится, оравой наезжают проверяльщики, и хотя из той же они кодлы и прекрасно понимают, что действовал опер так круто не по собственной разнузданности, а исключительно во имя фундаментальных интересов государства, но – «надо же и меру знать!».
А теперь получается, что во имя тех же интересов кого-то должны назвать козлом отпущения, и кому ж теперь им быть, как не оперу-олуху?! Конечно, и тут можно что-нибудь придумать, и если придумано умело, то наше шибзнутое государство, так и быть, сделает вид, что верит оперским оправданиям. «В принципе парень ты нормальный, старлей, не повезло только тебе чуток…»
Скажем, кто снимает побои у потерпевших? Тоже – свой, не чужой Системе человек, судмедэксперт. Он многое может – при желании или если начальство ему прикажет… Приводят к нему избитого до черноты в РОВД человека, а он словно волшебные очки надел – в упор ничего не замечает, кроме следов перенесенной в раннем детстве оспы… Да и с теми, кто и вовсе откинулся, тоже можно как-то… скомбинировать.
Несколько лет назад в… соседнем… да, в соседнем РОВД был случай… На адресе в собственной постели, утром, нашли мертвую женщину, с некими нечеткими багровыми следами на горле. Судмедэксперт о причинах смерти высказался двусмысленно, а спавший в соседней комнате супруг покойной, 56-летний военный отставник, будто бы «ничего не слышал».
Сперва тлела мысленка спихнуть все на несчастный случай, чтоб не омрачать показатели глухарем, но прокуратура сказала: «Ша!» – и пришлось разрабатывать версию убийства.
Разумеется, первым заподозрили вдовца. Не смотрелся он так чтоб уж очень безутешным, да и соседи подсказали, что жили супруги как кошка с собакой. Он любил заложить за воротник и регулярно демонстрировал на весь подъезд, «кто в доме хозяин», она же втихую погуливала то с тем, то с этим, и хоть осторожничала, зная характер мужа, но он все равно чувствовал, кипятился, опять-таки – пил… В общем-то, нормальная житейская ситуация, во многих семьях такое, но только там умеют обходиться без убийств, а у нас налицо – жмур!
Идентифицировать отпечатки пальцев на шее не удалось (снять отпечатки пальцев с шеи вообще практически невозможно), и тогда взялись опера за мужа... Двое суток допрашивали, сперва уговаривая по-хорошему «во всем сознаться и облегчить свою участь», но светил ему минимум «червонец», поэтому «облегчаться» он не спешил, все начисто отрицал – и что пил, и что ревновал, и что убивал… Тогда-то и стали его увечить, валяли как хотели, мучили по-всякому...
И на исходе третьих суток, дергаясь на полу от ударов ногами, схватился он вдруг за сердце, прохрипел: «Ой, плохо мне! Вызовите 'скорую'!..» Орлы наши, стоя над ним, лишь засмеялись: «Ты че, дядя, окосел?.. 'Скорую' ему вызывай! Может, тебе еще и билет на Багамы купить?! Колись на мокруху, подпиши 'чистосердечные', тогда врача и вызовем…» По сути, правильно они ему базарили, но не стал он колоться, продолжал стонать: «Ой, плохо мне совсем!.. Дайте лекарства какого-нибудь!..» И хрипит при этом, горлом булькает, симулянт чертов, словно и впрямь окочуриться задумал... А у хлопцев на столе – учетная карточка из районной поликлиники, взяли на всякий пожарный, и там ясно сказано: «Здоров как буйвол!» Так чего ж он выкаблучивается, сучара?! Двинул его кто-то ногой в бок от души, мол, кончай придуриваться, иди на сотрудничество с органами! «Воды-ы-ы…» – прошептал он задушенно и примолк... Полежал маленько, пока опера в коридоре перекуривали, новых сил набираясь, потом вернулись они в кабинет, стали его на стул усаживать, для продолжения дружеской беседы, а он уж того... захолодал! Военный человек, майор в отставке – загнулся от простенького инфаркта! И хоть били бы сильно, а то ведь так... парочка пинков и затрещин.
Тут ребята малость струхнули. «Злоупотребление служебным положением», «фальсификация материалов дела», «доведение человека до смерти»… Светило им от 5 до 10 лет! Посоветовались они, потом подхватили бедолагу под руки, под видом пьяного (голова на грудь свесилась, глаза закрыты, руки-ноги висят) выволокли в райотделовский дворик и на скамеечку в скверике бережно опустили. Потом, выждав часок – вызвали «скорую»…
Смотрелась картинка так: приглашенный в РОВД побеседовать о покойной супруге отставник после недолгого дружеского разговора вышел во двор, тут разнервничался (видимо, по новой переживая кончину любимой!), присел на скамейку передохнуть – и окочурился. Нормальная смерть от естественных причин, не имеющая никакого отношения к недавнему допросу и, разумеется, к самим допрашивающим. Врач «скорой» и судмедэксперт поставили одинаковый диагноз: «инфаркт миокарда», труп отдали родичам на захоронение, а дело о кончине женщины закрыли «в связи с отсутствием подозреваемых». Позднее все тот же судмедэксперт в частной беседе с одним из оперов высказал предположение, что умерла майорша тоже естественной смертью, от внезапного приступа астмы, а отпечатки на горле могли образоваться, когда она в агонии хваталась за горло, пытаясь вдохнуть воздух. Раньше бы, коновал, свои догадки высказывал!
Еще некоторое время мандражили опера, боясь, что найдется у гикнувшегося отставника влиятельный однополчанин и потребует перерасследования, но – обошлось. Так история эта благополучно в архивах и затаилась...



Если попался...

Но если опер сработал нечисто, наследил и не смог железно доказать свою непорочность – тогда все, «суши весла, паря!».
Во имя спасения собственной шкуры начальство от любого из нас отречется аж бегом. Что прогонят со службы без малейшего учета прошлых заслуг – это автоматом, но ведь и под суд отдадут, падлы!..
Только и останется оперу разрыдаться в своем последнем слове: «Простите меня, граждане судьи, затмение какое-то на меня нашло, сам не пойму, как поднялась у меня рука на гражданина допрашиваемого… Нет мне пощады, разумеется, но все-таки умоляю: простите Христа ради…»
Но хрен простят, коль напортачил как мог: окурки о «клиента» тушил, ножки стула ему в задний проход засовывал, головешкой об угол сейфа постукивал… Да будь оперу судмедэксперт даже и братом единокровным, а и то не смог бы всех тех кровоподтеков и порезов не заметить – на что ж он рассчитывал, гондон?! Так подвести родное начальство… В тюрьму его, на долгие годы!..
Кстати, некоторые наивняки на суде пытались не каяться, а вину свою перевести на несовершенство Системы, а заодно уж – и собственное начальство изобличить… Дескать, мы – лишь жертвы обстоятельств, мы ради общественного блага старались, и кто ж повинен, что иначе у нас служить Отчизне не получалось… Да и потом, все прочие опера делают абсолютно то же самое!
Суд подобные «откровения» выслушивает с угрюмой злобой: «сука, коль уж попался – имей хоть мужество никого за собою на дно не тащить», и приговор подобным «обличителям» почти всегда на годик-два строже обычного.
Но подобные накладки бывают раз в сто лет. Мы ж – профессионалы, ядри твою мать, что б ни натворили – еще попробуйте нас ущучить!
Кстати, знаю простой способ добиться от мента «сознанки» в совершенных преступлениях: надо пытать его точно так же, как и он пытал других. Поверьте, любой из нас расколется быстро!. Но за чрезвычайно редким исключением арестованных сотрудников милиции на допросах не бьют, разве что начальство напрямую прикажет. Но оно на столь противозаконный приказ никогда не решится, а по собственной инициативе ни один опер своего пусть и бывшего, но коллегу в застенках и пальцем не тронет. И ежу понятно: сегодня – с ним такое, а завтра, может быть, – и с любым из нас…
Мы не крысы. Своих – не жрем!..
К сменившим ментовский мундир на арестантскую робу отношение коллег презрительно-жалостливое: «Не повезло придурку!»
Отцы командиры еще пару месяцев поминают их на оперативках и совещаниях: «Из-за какой-то паршивой кражи, желая выслужиться на ее раскрытии!..» И тут же, буквально через минуту: «Почему снижается процент раскрываемости квартирных краж и краж госимущества?! Как это: не хватает полномочий?! Мозгов у вас не хватает, недоноски, вша халтурная, амбрэ соленое, если через неделю не выдадите на-гора парочку домушников-«серийников» – прогоним в шею, нам бездельники не нужны!» Вот так и живем, так и работаем…



Сознается – сядет...

Как ни высмеивала перестроечная пресса приписываемые Вышинскому слова: «Признание – царица доказательств!», но в сегодняшней практике так оно и есть.
В ряде случаев все обстоит так: сознается «клиент» в своей вине, начнет сотрудничать со следствием, покажет на воспроизведении весь процесс совершения преступления, укажет места, куда спрятал орудия преступления и добычу либо же назовет лиц, кому он ее сбыл, – и сядет в тюрьму.
А если не сознается, то – ввиду отсутствия серьезных улик и доказательств – его придется отпустить на свободу.
То есть нам, операм и следователю (если уж возбуждено дело), предстоит убедить человека добровольно сесть за решетку. Ясен перец, сделать это нелегко… Как ни странно, но лишаться воли никто не хочет!
Скажут: «Ну так и ищите улики с доказательствами!» Так в том-то и суть, что в ряде случаев их нет и быть не может. Не понимаете? Тогда вот конкретный пример для наглядности.
Вечером напротив арки 34-го дома по улице Братьев Гримм некто в куртке и кроссовках остановил спешащую домой 17-летнюю гражданочку Смитлицкую. Он грубо сорвал с ее пальчика золотое колечко да вырвал из ушей маленькие золотые сережки! Почему при этом еще и не изнасиловал юную красотку – гадать не берусь, но предполагаю, что обидел он ее этим крепко.
Молоденьких, симпатичных и обиженных криминалом девушек в угрозыске любят. Не стали мы мурыжить заяву Смитлицкой, а, наоборот, подсуетились, притащив и положив перед нею на стол несколько альбомов с фотографиями проживающих в нашем районе ранее судимых лиц.
И – о, радость! – среди прочих харь, морд и рыл одно она смогла опознать как принадлежащее своему обидчику. Им оказался Петренко Эрнест Николаевич, 28 лет, успевший уже в свои нестарые годы совершить две ходки в «зону» за «тяжкие телесные» и «разбой».
Схватили орлы-опера за жабры Эрнеста Николаевича (в просторечии он отзывался на кличку «Гиря») на адресе у его сожительницы Верки Тарасовой, кличка «Коломбина», и поволокли на очняк с пострадавшей.
«Он это, точно! Узнала я его!» – радостно ткнула пальцем жертва гопа, по наивности своей убежденная, что одних ее слов вполне хватит, чтобы бандита немедля осудили на вечную каторгу с предварительным отпиливанием его гениталий тупой ножовкой. Но увы – и к ее, и к нашему огорчению, слова Смитлицкой были всего лишь ее слова, которым гражданин Петренко противопоставил свои, не менее убедительные: «Знать не знаю эту соску, вижу впервые в жизни, никогда ее не грабил, и вообще – давно уж завязал с уголовным прошлым… А что нигде не работаю – так то временно, завтра же собирался идти в ЖЭК, устраиваться дворником…»
Уличающих Гирю и подтверждающих слова пострадавшей свидетелей – нет, описанного ею «стального клинка» при обыске у задержанного не нашли, золотишко он наверняка уж успел толкнуть на рынке какому-либо «неустановленному лицу», на вопрос : «Чем занимался в момент совершения преступления?», отвечал спокойно и веско: «Был дома, Коломбину раком ставил!» Не подкопаешься!..
Если заглянуть в Уголовно-процессуальный кодекс, то отсутствие доказательств вины подозреваемого является вернейшим доказательством его невиновности, это – аксиома. Так что, по всем правилам и инструкциям, если в течение 3 суток не заявит сам гражданин Петренко под протокол: «Именно я совершил этот позорный поступок, подняв руку на безопасность и личное имущество беззащитной девушки, и потому решительно требую наказать меня по всей строгости наших самых гуманных в мире законов с учетом ранее уже имеющихся у меня судимостей!», – то следует тогда отпускать его на свободу, с обязательными извинениями, расшаркиванием ножкой и услужливым распахиванием перед ним райотделовских дверей на прощание.
А что трепещущая упругим бюстом гражданочка Смитлицкая продолжает настаивать на своем опознании охальника, так она запросто могла и обознаться, а то и просто врет…
Мы же, опера, со своей точки зрения, ясно видели, что он это, Гиря, с девки золото содрал и посадить его нужно стопудово – больно уж человечишко гнилой. При следующем «гопе» такой запросто и ножиком по горлу полоснет, чтоб его уж никто не смог опознать. И тот труп будет на нашей совести!
Легко осуждать кого-то со стороны, пока сам не окажешься в такой же ситуации, не увидишь ее изнутри.
«Лучше выпустить десять виновных, чем напрасно осудить одного невиновного!» – наверняка не раз это слышали, верно? Так вот, двумя руками подписался бы под этой бодягой, не знай твердо, что эти самые «десять виновных», отпущенные на свободу, будут и дальше воровать, грабить, насиловать и убивать тех самых «невиновных», во имя защиты интересов которых их-де и отпустили. Так что на самом деле вопрос стоит так: или я кину за решетку, помимо десяти настоящих злодеев, и одного честного человека, или же несколько десятков этих самых честных людей будет обворовано, ограблено, изнасиловано и убито отпущенными мною за «недоказанностью» мерзавцами.
И какой выбор сделаете вы на моем месте?..
Подчеркиваю: речь идет лишь о тех случаях, когда опер абсолютно убежден (если не на 100, то как минимум на 98%) в виновности «клиента», но не в состоянии доказать ее законными и высокоморальными способами, и тогда выбор невелик: или нейтрализовать бандита любыми способами, включая антизаконные и аморальные, либо молча позволить ему и дальше лишать людей их имущества, здоровья и жизни…
Итак, трое суток, целых 72 часа, имеются у меня для того, чтобы побудить Гирю к чистосердечному раскаянию и «явке с повинной».
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments